«За меня в россии дают $1,5 млн». Начальник штаба русского добровольческого корпуса, который воюет за Украину, о 17 покушениях и брате в армии рф

Из россии в Украину он перебрался в свои 34, еще в 2017-м, женившись на киевлянке. Уже тогда имел проблемы с преследованием в рф из-за участия в антиправительственных митингах. Полномасштабная война застала его в Ирпене. Не колеблясь, пошел добровольцем. Когда уничтожили колонну россиян в Бородянке — он не знал, что в ней был его младший брат.

О маме, которая теперь считает его фашистом, пожизненном сроке в россии, жестком отборе в РДК, спецоперации на территории рф, охоту ФСБ, «письма смерти» и количестве российских пленных, которые переходят на нашу сторону, — в интервью с начштаба РДК и «террористом номер два» в рф Александром Фортуной.

«Для россиян все двери закрыты»

Какая сейчас численность русского добровольческого корпуса, если можете сказать?

Не могу.

Тогда насколько он масштабировался по сравнению с 2022-м?

В сотни раз.

Видела приблизительные оценки численности в более чем 1200 человек. 

Мы не озвучиваем [конкретных цифр], и, естественно, есть прямой запрет на это. Но мы всегда говорим, что это сотни людей. Это правда. 

Насколько вы выросли — опять же, если сравнивать с 2022-м, — в организационном, боевом плане? Как это было тогда и как сейчас?

Все изменилось кардинально. В 2022 году это была просто банда хороших знакомых и друзей. У нас была небольшая команда — где-то 15 человек. Тогда еще не было никакого РДК вообще.

Война началась у меня за окном. Я на тот момент жил в Ирпене. Оттуда мы с боями вышли 7 марта. Среди нас было два гражданина рф. Когда мы пытались как-то оформиться — на нас смотрели такими вот круглыми глазами.

Где-то в мае нас попросили дать интервью — и так о нас узнали. Мы пытались сказать, что есть достаточно приличное количество граждан рф, которые здесь живут и которые готовы воевать. Но для них все двери закрыты. То есть люди вообще в каком-то воздухе висят, и не понятно, что делать. Спустя пару дней после выхода интервью мы встретились с Денисом [Денис Капустин — основатель и командир российского добровольческого корпуса.Капустиным — ред.], который сказал, что хочет собрать российское подразделение, потому что много ребят, и есть проблемы. А проблемы у всех одинаковые — с оформлением. Тогда уже белорусы начали в кучку собираться, грузины, американцы, ну и россияне. 

Почти все лето и кусок осени 2022 года мы провоевали в Днепропетровской области с 98 бригадой ТрО. Мы к ним приехали, они сказали: «Вот вам кусок фронта. Воюйте». Уже потом было принято решение неравнодушными людьми из Главного управления разведки, что мы идем к ним. Мы поучаствовали в некоторых операциях, которые они нам предложили.

Какие это были операции? На территории россии?

Нет, тогда еще не было. Хотя бренд РДК на тот момент уже существовал. Нам предложили ряд операций, мы в них поучаствовали — но пока не буду говорить какие.

Дальше нас уже начали постепенно оформлять именно как военнослужащих. Люди начали подписывать контракты. И тогда как раз начались уже первые такие операции в составе «Спецподразделение Тимура» — это элитное подразделение спецназначения в составе Главного управления разведки Министерства обороны Украины, сформированное в 2022 году.«Спецподразделения Тимура»: у нас были операции по Днепру, острову Змеиному, и пошло-поехало… И тогда был первый Речь идет о рейде в Брянскую область 2 марта 2023 года. Бойцы российского добровольческого корпуса пересекли украинско-российскую границу и проникли в приграничные села Любечане и Сушаны.заход в Брянск. 

На сегодняшний момент это была самая громкая операция. Когда впервые со времен Второй мировой войны границу российской федерации пересекли вооруженные люди и удерживали какое-то время определенный населенный пункт вообще без каких-либо проблем и противодействия. 

Потом был тоже очень громкий заход в Рейд в Грайворонский район Белгородской области россии начался 22 мая 2023 года. Бойцы РДК и легиона «Свобода россии» прорвали границу, взяв под контроль ряд пограничных сел и город Грайворон.Грайворон, где мы угнали два БТРа армии рф, поехали на них назад. И до сих пор, кстати, они работают у нас.

Потом, буквально сразу, была операция по Город областного подчинения, центр Шебекинского района Белгородской области россии.Шебекино. Она была потяжелей. Но в целом, мое личное мнение: мы показали всему миру, в том числе и руководству ВСУ, что это возможно и что это нужно делать. Это очень сильно дестабилизирует и политически, и наносит медийный ущерб, и с военной точки зрения создает колоссальные проблемы для армии рф.

Фактически через год уже была Курская операция. Как оцениваете ее ход и результаты, насколько она была оправдана? Возможно, у вас есть свой взгляд и своя правда о событиях в Курской области?

Нас там не было. Мы не участвовали в ней.

Но в целом это блестящая операция с точки зрения организации, планирования. Я в большом восторге именно от планирования, потому что никто не знал о задумке вообще: ни наша, ни та сторона. И перебросить в какой-то приграничный район огромное количество людей и техники незаметно для всех, распланировать, чтобы это потом все еще сработало — это огромный труд, это очень сложно. И я считаю, что все прошло еще очень хорошо.

«У нас конкурс 1 на 50»

А сейчас эти спецоперации и рейды на приграничье есть? Или вы больше вовлечены в другие операции?

Мы всегда в них принимали участие и всегда принимаем. Но говорить о том, что вот РДК принимает участие только в каких-то спецоперациях по границе, — ну, это не так. Этих операций — ерунда вообще.

Какой это процент?

Наверное, меньше 15%. То есть это не часто. Есть технические какие-то операции, которые мы даже не озвучиваем. Это, грубо говоря, где-то «прощупывание» обороны противника в приграничье, какие-то доразведывательные, разведывательные вещи.

Как вообще проходит служба в РДК? Вы дислоцируетесь непосредственно на линии боевого столкновения и участвуете в боевых действиях или выдвигаетесь сугубо на спецзадания, которые дает ГУР? 

У Главного управления разведки есть определенные зоны ответственности по фронту (не буду говорить какие). Там, как правило, всегда кто-то присутствует, потому что есть определенные мероприятия, которые нужно проводить. В подавляющем большинстве случаев поступает задача по какому-то направлению — определяются ресурсы, которые туда нужны. Это выезжает какая-то группа, взвод или все подразделение — в зависимости от поставленной задачи и срока выполнения.  

Есть огромное количество классических пехотных операций. Вы приезжаете — вот есть направление, какой-то огромный участок фронта, у вас есть задача: контроль, выстраивание линии обороны, зачистка серой зоны, расширение ее, расширение килл-зоны. Все зависит от конкретного участка.

Вот сейчас у нас есть задача по выстраиванию линии фронта, которая идет уже несколько месяцев. И мы, по сути, выполняем сейчас силами нескольких сотен людей задачу, которую должна была выполнять бригада.

А у вас есть какой-то постоянный пункт дислокации?

Мест, где располагаются бойцы РДК, несколько. Это не одно место. Находятся они в совершенно разных точках. И в зависимости от задачи мы уже начинаем дальше планировать. То есть такого, что где-то есть, условно, «усадьба РДК» и все там живут — ну, такого нет, конечно.

Как вам, кстати, работается с новым руководителем ГУР? И как восприняли отставку Кирилла Буданова, поддерживаете ли связь сейчас?

Отставку и новое назначение Кирилла Алексеевича восприняли как достойное продолжение карьеры господина генерала. Очень рады, что такие люди, как он, занимают посты в высших эшелонах власти в Украине. Но комментировать политику и политиков было бы неэтично.

Олег Иванович [Иващенко, новый руководитель ГУР — ред.] тоже пользуется безусловной поддержкой и уважением в коллективе за высочайший уровень профессионализма.

Какое за эти четыре года количество потерь среди бойцов РДК?

Я считаю, что нам очень везет. Тьфу-тьфу-тьфу, пока что. У нас процент именно безвозвратных потерь небольшой. Скажем так — это менее 10%.

Понятно, что у нас много трехсотых — людей, получивших какие-то травмы, но это количество намного меньше, чем в среднем по армии. Но, опять же, это потому, что подразделение пока не гигантское. Это не уровень бригады. 

А как у вас происходит набор? Жесткий ли контроль? 

Если в 2022 году мы брали просто любого человека — условно говоря, две руки, две ноги, что-то там умеет, красный паспорт — «все, заходи, ты с нами», то сейчас у нас контроль по добровольцам достаточно жесткий. Это полиграф, проверки средств связи, проверки на употребление алкоголя и наркотиков, мониторинг медийной активности. При этом полиграф мы проходим с определенной периодичностью все — это наше внутреннее правило.

Людей обращается огромное количество. У нас конкурс, наверное, — 1 на 50. То есть мы отсеиваем очень много людей. Даже если у человека плохая мотивация или неподходящая для нас — мы ему отказываем.

Когда, например, человек говорит: «Знаете, я уехал в 2022-м в Европу, у меня здесь куча проблем, долги, алименты, мне некуда идти, я пойду, наверное, к вам». Мы говорим: «Ну, надо будет воевать». То есть мы всем говорим: «Ребята, у нас нет такой истории, что кто-то приезжает, бедный-несчастный, и мы тут, как благотворительная организация, тебя принимаем. Ты поедешь на фронт в любом случае». Или есть люди, которые скрываются от каких-то криминальных нарушений. Вещи, на которые невозможно закрыть глаза, — это для нас торговля и распространение наркотиков, торговля и распространение оружия. 

Много ли тех, кто подпольно пишет с территории россии? Как долго длится коммуникация, верификация и насколько сложная схема, чтобы они сюда попали?

Ну половина точно. Может даже больше. Часто пишут молодые ребята, которые хотят, но не имеют возможности, потому что им еще, например, 17 лет. 

В целом они пишут — и получают дальше инструкцию, с помощью каких средств связи общаться, как это сделать, чтобы, если они находятся в россии, к ним с утра не пришли. Дальше наши рекрутеры с ними общаются, и если люди интересные, то там целый цикл последующих собеседований и заполнения анкет. Обычно, если человек написал, мы в нем заинтересованы и все хорошо — где-то в течение двух-трех недель мы понимаем, что он нам нужен. 

Человек получает инструкцию, как ему попасть в Украину. Мы описываем всю эту схему. И дальше он ждет возможности заезда. Потому что мы формируем группы из 15-20 человек, которые собираются где-то в третьей стране. То есть нет такого, что мы каждого желающего завозим по одному.

А какой процент пленных?

Там все намного сложнее в разы. На сегодня мы сохраняем такой баланс, что количество военнопленных, которые на данный момент находятся в РДК, не превышает 15-20%. Потому что есть риски и определенный формат адаптации людей. Ну и самое главное — столько людей, которые нам бы подошли, нет. То есть там с мотивацией все намного сложнее. И этап собеседования более глубокий, намного сложнее и дольше.

У нас был человек, который попал в плен и изъявил желание пойти к нам. Он по-честному рассказал, что реально верил в «убитых детей Донбасса». Он сюда приехал — и все понял, и вообще у него мировоззрение начало меняться. Он погиб у нас — на эвакуации нашего бойца-добровольца. Не единственный, кстати, кто из военнопленных героически погибает.

Были ли случаи, когда ваши бойцы попадали в плен?

Нет. 

У нас был единственный такой потенциально возможный случай. Это как раз была Речь идет об операции и боях в селе Козинка Белгородской области россии в марте 2024 года, в которой участвовали бойцы РДК.Козинская операция. Наши ребята находились в двухэтажном здании в частном секторе, которое пытались штурмовать ГРУшники со стороны рф. Штурм отбили, но нашего одного парня во время взрыва завалило стеной, он находился на первом этаже. И когда уже туда зашли ГРУшники — он понял, что есть риск попадания в плен, и подорвал себя гранатой вместе с ними.

У нас на самом деле это нормальная абсолютно история. Мы всем всегда об этом говорим: если есть риск попадания в плен — вы понимаете, что это будет. Вас будут, как зверушку, возить по всей стране, показывать всем, какой вы предатель. Поэтому вы берете гранатку — и все. Это будет со всех сторон правильно и почетно. Все к этому готовы, и ни у кого никаких иллюзий нет.

А предателей обнаруживаете?

Да. Но таких кейсов немного. У нас есть отдельный выработанный алгоритм. Попытки кого-то к нам инфильтрировать со стороны противника есть постоянно. Мы об этом знаем. Как правило, такие люди обнаруживаются еще на этапе собеседования или на этапе заезда.

«Воюет в Украине, а родители думают, что он айтишник в Польше»

Денежное обеспечение у вас такое же, как и у украинских военных?

Мы являемся сотрудниками разведывательного органа Украины. У людей, которые формально находятся в вертикали спецслужб, окладная часть чуть выше, но боевые чуть меньше, чем в ВСУ. Поэтому, если взять нашего бойца, который провел на фронте столько же времени за год, сколько точно такой же боец в бригаде ВСУ, — в среднем приблизительно [денежное обеспечение] выйдет такое же.

Как сейчас обстоят дела с правовым статусом иностранных добровольцев? Я знаю, что РДК был активно вовлечен в законодательные изменения — в частности, упрощенной процедуры обретения гражданства. Но работает ли это на практике? Потому что еще год назад в ВСУ признавали, что это требует прохождения «семи кругов ада» и проверок «вдоль и поперек». А если документы утрачены — возможности легализоваться нет вообще.

Да, это проблема. Потому что если у человека нет паспорта — пока не понятно, что делать. Может быть, еще будут какие-то доработки и изменения. Но пока на сегодня это вот так.

Мой российский паспорт просрочен давно и лежит себе спокойно. Все те, кто их посжигали, — сейчас рвут на себе волосы и не знают, что делать.

Хотя я считаю, что в принципе и так удалось очень много (для приобретения гражданства теперь достаточно отслужить год, и есть возможность подаваться по просроченным паспортам — ред.).

Что касается гражданства, то скажем так: те люди, у которых были родственники в Украине, то есть на основании территориального происхождения, — все они получили гражданство. Сейчас у нас стоят в очереди прежде всего те, кто получил тяжелое ранение и ампутации. И дальше у нас идут все остальные. Ну и, понятно, всех подаем на временный либо на постоянный вид на жительство — он дается сразу после подписания контракта. С ноября этого года человек, имеющий только военный билет, не будет считаться иностранцем, который легально находится здесь. 

Удается ли кому-то перевезти сюда семью? Или если родные в рф — нет ли у них проблем?

Ну, скажем так — такая опция существует. Но не скажу, что это частый случай. Почти у всех семьи находятся в россии. И с этим есть проблема. 

Поэтому мы всех наших добровольцев предупреждаем и проводим и лекции, и тренинги, и все на свете касаемо информационной безопасности. О том, что если вы не собираетесь сюда в ближайшем обозримом будущем привозить семью, то она, желательно, не должна знать, где вы находитесь. Потому что вы в первую очередь ставите под удар свою семью.  

У нас есть люди, которые по два-три года воюют, а родители думают, что он там айтишник в Польше.

Если боец ​​гибнет, у него здесь никого нет — его хоронят в Украине? Как-то сообщаете родным?

Да, в Украине. 

У нас есть своя внутренняя методика: когда боец подписывает контракт и уже официально становится военнослужащим — он пишет так называемое письмо смерти. Это, по сути, завещание, в котором он пишет свои данные, оставляет контакт, с кем связаться в случае его гибели (и надо ли вообще связываться), что сообщать / что не сообщать, способ и место его захоронения, как он считает нужным. Это в запечатанном виде хранится в отдельном хранилище. Если человек погиб — мы достаем его конвертик, открываем, смотрим и в соответствии с этим уже дальше действуем.

А выплаты за гибель есть?

Нет. Только если человек гражданин. И то — тогда нужно после получения гражданства оформлять завещание, в котором прописывать, кто получит [выплаты] из Согласно постановлению N168, граждане россии и Беларуси (и постоянно проживающие на территориях этих стран) не имеют права на выплаты за гибель военнослужащих.резидентов Украины. У нас таких случаев не было.

Если человек получает ранение и он официально военнослужащий — ему, естественно, выплачиваются деньги за ранение. За гибель — нет. Ничего. Только уважение.

«Я пожизненно осужден. За меня дают 1,5 миллиона долларов награды»

Сейчас в контексте армейской реформы Минобороны говорит о том, что хочет создать рынок рекрутинга иностранцев. Не считает ли вы громкими эти заявления и какое ваше виденье — как должен происходить этот процесс?

На самом деле я очень скептически к этой истории отношусь. По очень простой причине: в 2022 году политиками разного уровня было заявлено: «Все приезжайте, помогайте, мы все сделаем, мы всем рады». Сюда приехало просто огромнейшее количество иностранных добровольцев. Но в итоге структура Министерства обороны Украины оказалась не готова к этому вообще. Языковой барьер, где этих людей размещать, условия контракта, кто ими руководит, как это все будет выглядеть — оно вообще все какой-то своей жизнью жило.

Сейчас, по сути, ничего не поменялось. Интернационального легиона уже нет, его расформировали. 

Все разбросаны. Те, кто смог адаптироваться во всей этой сложной большой итальянской семье, — они где-то пристроились, но какое-то время им пришлось прожить в полном хаосе. А еще люди умирают в этом хаосе, и что с ними делать тоже? Там вообще ужас.

Я только приветствую такие реформы. Но если вы хотите сейчас это сделать — нужно сначала инфраструктуру для этого подготовить. Должен быть какой-то орган, отвечающий за отбор и прием этих людей, их адаптацию в Силах обороны. Должна быть какая-то понятная патронатка, обеспечение, подразделение. Я надеюсь, что какой-то план есть. Потому что, общаясь с иностранными добровольцами, которые здесь побывали, — они уехали отсюда, плюясь во все стороны.  

Сотруднику хорошей частной военной компании с мировым именем в Африке на сегодня в среднем платят около 10 тысяч долларов в месяц. При этом он не сидит где-нибудь в посадке в Запорожье, когда на него каждый день бросают УАБы.

Как сейчас, на пятом году полномасштабки, у РДК с мотивацией? Она не проседает? Нет выгорания?

Есть усталость, есть выгорание. Мотивация как таковая — не сказал бы, что проседает. Потому что подавляющее большинство наших людей — это те, кто всю свою сознательную жизнь так или иначе выступал против этой системы, боролся всеми доступными способами и сейчас считает, что вооруженная борьба — это единственный выход. Ну и они очень сильно лично начинают воспринимать, когда каждый день летит по крупным городам, когда умирают гражданские — то есть проникаются реалиями украинского общества.

Естественно, если мы видим, что у человека уже сгорело все что можно — то отправляем в отпуск или на лечение. Хотя мы в отпуска не ходим как таковые, потому что для этого зачастую нет технической возможности. Ну и вот человек пойдет в отпуск — куда он пойдет? Уехать он никуда не может, то есть он находится в Украине. Вернее, может. Просто его там убьют, если найдут. Зачем?

Спецслужбы прямо охотятся за вами за границей? Вы знаете, какие для этого привлекают силы и ресурсы?

Да. Это сотни людей. Пятое управление ФСБ работает последние пару лет почти что только по РДК. Ничего не получается пока что. Тьфу-тьфу-тьфу. Есть целые отдельные планы мероприятий по отдельным лицам. Все это известно, и люди заранее знают. 

Но вообще у них школа разведки и контрразведки немного другая, и они очень отстают от современности. Там этим управляют старые деды. У них просто огромное количество неквалифицированного персонала — имею в виду именно агентуру и каких-то исполнителей. Да, у них неограниченные финансовые ресурсы. Но количество — не значит качество.

Я вообще заочно приговорен к пожизненному заключению в колонии строгого режима. За меня ФСБ дает полтора миллиона долларов награды. За живого, мертвого — любого. Поэтому я без охраны даже за хлебом выйти не могу, так же как и жена. В общей сложности у нас с Денисом было уже где-то 17 покушений.

А на каком этапе это обнаруживается и кто обычно исполнители — кто-то завербованный? 

По-разному бывает. Но пока не было ни разу такого случая, что прямо уже шла реализация покушения. В основном мы сильно заранее об этом узнаем, и дальше уже в зависимости от того, какой план у противника, мы можем чуть-чуть подыграть.

Относительно исполнителей — по-разному. В основном это завербованные. Бывают такие плохие истории, когда, например, в оккупированном Бердянске берут какую-то семью в заложники, главу семьи и говорят: «Ты едешь и занимаешься. Если не получается — у нас твоя семья, ты ее больше не увидишь». Бывает такое…

Как жить с таким количеством покушений?

Я привык. Но это тяжело, конечно.

Ты никогда не остаешься один. Ты всегда с кем-то. Раз в три месяца ты переезжаешь. Постоянно меняешь средства связи. Ну, есть определенный алгоритм того, как ты живешь, когда ты террорист номер два для российской федерации. У нас Денис — террорист номер один, я — террорист номер два.

А из ваших родных в россии кто-нибудь остался? Родители?

Да. Но общения нет. Я через третьих лиц просто узнаю… Как они отмечаются в ФСБ периодически.

Не видел я их с 2017 года, а не общался — с 2023-го. Мама мне написала тогда вот такой текст о том, что я фашист, террорист и поубивал здесь детей каких-то, и вообще... С отцом мы так и не поговорили. Он в прошлом году умер. 

Младший брат — ОМОН (Отряд мобильный особого назначения) — российское военизированное спецподразделение, ныне входящее в состав росгвардии.ОМОНовец. Он заходил сюда в 2022 году, получил тяжелое осколочное ранение и уехал домой. У них колонна тогда заходила через Бородянку. Мы сожгли эту колонну. Я не знал, что там был он.

После этого я с ним вышел на связь. Он такой весь был в расстроенных чувствах, говорил, что его все обманули, что «они ничего не знали»… Прошло где-то месяца три, и он снова начал говорить: «Да мы же воюем с НАТО, вот вообще все неоднозначно, тут нам говорят, что это Украина начала…». Я говорю: «Давай, я понял. Вот контакт. Вылечишься, будешь сдаваться в плен — пиши, заберем. Может быть. Удачи». И все. Хотя он вряд ли после ранения сможет полноценно воевать.

«Я хороший русский?»

Вы упоминали об украинском обществе: нет ли у вас проблем с поиском общего языка с гражданским населением?

Бывают, конечно, разные истории, но они такие двоякие. Такого, чтобы прямо чего-то ужасного — не было. Бывают разные недоразумения.

Ну, вот у нас есть человек один из числа военнопленных, который нормально отвоевал. Ему оторвало две ноги. Он сейчас проходит курс реабилитации, ждет протезирования. Его привезли в западный регион Украины и начали там рассказывать... То есть человек вообще с фронта не вылезал, украинского не понимает, у него нет двух ног и как бы немного другие вообще проблемы в жизни, а ему говорят: «Давай-ка ты, дружок, будешь сейчас на украинском говорить». И я сейчас вынужден его оттуда забрать, чтобы не было проблем. Потому что там ситуация накалилась. 

А что вы говорите или что бы сказали украинцам, которые считают, что нет хороших русских? Даже если речь идет о тех, кто воюет на стороне Украины.

Для меня это не показатель, потому что так говорят только гражданские люди, которые не были и вообще не понимают, что такое боевые действия и какие там реалии. И они говорят о каких-то хороших русских, плохих русских, зеленых русских, розовых русских. Мне это смешно. 

Если бы мне военнослужащий ВСУ, зная нас и наше подразделение, поработав с нами на фронте, пришел и сказал: «Слушай, у меня есть там вопросы к вам», — я бы его выслушал с удовольствием, потому что я люблю критику. Но когда какой-то человек, особенно вообще не находящийся в Украине, что-то там пишет о хороших или плохих русских…

А 140 миллионов на территории россии — это какие русские? Хорошие или плохие?

Всякие. Мы никогда не говорим: «Вот есть хорошие, плохие». Понятно, что все люди, которые находятся на сегодня в россии на пятом году войны, — они все виноваты. Просто степень вины у каждого разная. Кто-то просто ничего не говорит, и у него своя определенная степень вины. А кто-то пошел на СВО — у него тоже есть степень вины, только она совсем другая.

А у вас есть ощущение определенной ноши, моральной ответственности за все российское общество?

У меня такое было, наверное, в 2022 году. Мне было ужасно стыдно, неудобно. Хотя на самом деле я здесь задолго до полномасштабной войны живу. Сейчас, наверное, уже этого нет. Как у любого очень профдеформированного человека — уже немножко другое видение и другая картина мира. Ну, и мы же работаем, продолжаем и выполняем свои обязанности.

Кстати, отслеживаете ли вы, какие там сейчас депрессивные общественные настроения на фоне ударов Украины и топливного кризиса? Можно ли ожидать, что они дорастут до антивоенных? И если у вас есть связи с представителями элит внутри россии — то о чем они говорят?

Какие — не буду говорить, но определенное общение и определенные связи есть — и с теми, кто находится на территории рф, и с теми, кто уехал оттуда. Настроение у всех грустное. Люди в массе своей, скажем так, понимают, что чем дальше — тем сложнее будет им из этого выйти с любой точки зрения: с финансовой, с репутационной, с моральной и вообще. Их втянули в какую-то историю, и многих вообще против их воли. И сейчас они соучастники.

Но при этом элиты являются единственной прослойкой в российской федерации, кто, на мой взгляд, способен завершить войну невоенным путем. Какой-то определенной блокадой, влиянием. Они это могут сделать. Но пока они не готовы к этому. 

До антивоенных настроений в российском обществе еще очень далеко. В лучшем случае, мы находимся в самом-самом начале этого процесса. Пока что сейчас просто идет обострение классический истории, когда регионы ненавидят Москву, а Москва ненавидит регионы. 

Напоследок хочу спросить ваши прогнозы о возможности мирного урегулирования этой войны. И что для вас будет победой?

Все бегали с этими мирными переговорами, но если взять фронт — там вообще не пахло никакими мирными переговорами. А если взять разведывательные данные по рф — то мы видим, что там военное производство только наращивается. То есть война — это один из залогов того, что путин находится при власти. Здесь нет вариантов. Поэтому я уверен, что в состоянии войны мы будем находиться еще несколько лет.

Я считаю, что мирные переговоры невозможны. И какой-то диалог с россией будет возможен, не знаю, может быть… у наших внуков.

Для меня победой будет, когда моя семья будет спать спокойно, когда она сможет планировать какие-то обычные понятные вещи: отпуска, поездки куда-то, без каких-то рисков для меня, для себя, для всего. Когда Украина перестанет слышать сирены каждый день — вот это будет уже похоже на победу. Но ее придется добиваться военным путем.

***

Для иллюстрации интервью Фортуна делится фотографиями с фронта. На одной из них замечаю тату с частью надписи «…або смерть».

— Это что, «Воля або смерть»? — спрашиваю.

— Да, — говорит Александр, сбрасывая фотографию с татуировкой тризуба на левой руке и сразу спрашивая: — Так я достаточно хороший русский?