Спецрепортаж Насти Станко и Константина Реуцкого.

Этот материал публикуется более чем через две недели после событий, которые в нем показаны. Он был снят 6 июля 2016 в промзоне вблизи Авдеевки. Журналисты Hromadske.UA стали свидетелями обстрела боевиками позиций украинских военных, в результате которого погибли два бойца.

Мы публикуем этот репортаж в память о погибших десантниках Владимире Сергееве и Олеге Лисевиче.

6 июля. Промзона Авдеевки. Обед

Наша съемочная группа с вечера накануне спит, ест, пьет чай и слушает обстрелы на одной из позиций ВСУ вместе с десантниками в промзоне Авдеевки.

Свое «благословение» на ночлег здесь нам дал командующий ВДВ.

Поздно ночью нас привел сюда среди сплошной темноты один из солдат. Перед этим весь вечер стреляли, и идти где-то посреди поля, которое, как нам говорили, было еще и заминировано, — очень страшно. В такие ночи хочется, чтобы луны не было, и чтобы звезды не светили. Но здесь не только светила луна, но и где-то в ста метрах горело какая-то здание. Но Руслан, так зовут нашего проводника, успокаивал тем, что ему уже несколько раз удавалось остаться живым при практически прямом попадании, поэтому возле него безопаснее всего.

— Две недели назад в позицию прямо попала мина, я успел выскочить буквально за пару секунд.

Мы замечаем, что когда Руслан говорит — едва запинается. Руслан из Закарпатья, эта область — последняя по количеству мобилизованных, но Руслан здесь добровольцем уже во второй раз. Он читает стихи боевикам. Говорит, что читал бы и Блока, но не верит, что Блока на той стороне поймут. На наш вопрос, слышат адресаты, отмечает:

— Ну да, я кричу — они слышат, здесь расстояние может до 50 метров между нами.

«Если бы было людей достаточно, я бы поехал в госпиталь, а так людей не хватает»

Ночь мы проводим, развлекая разговорами десантников. Командиры двух рот — Виталий и Юрий Иванович — не спят ни одной ночи здесь. Всего несколько часов в день, и то по очереди.

— Ночь — это тяжелое и опасное время, поэтому нельзя спать.

Слышим, как падает где-то недалеко то тяжелое.

— А где самое безопасное место? — спрашиваю.

— Безопаснее там — у командира.

Я сразу передвигаюсь на удобное мягкое кресло у командира. Солдаты хохочут.

Сидим мы все в заброшенном строительном ангаре, среди куч промышленного мусора. Пыль оседает на тебе, ты как будто употребляешь ее вместе с пищей. Постоянно выбивает свет, и тогда наступает «романтика» — все говорят при свечах.

— Живешь, что гниешь заживо в этом мусоре, — говорит Иванович.

Владимир Сергеев «Кабан» (стоит) в заброшенном ангаре

Солдаты сбили себе какие-то конструкции из оставленных здесь разобранной мебели — какие-то столы, кресла, выглядит это все, как из фильмов Кустурицы о цыганах.

Тот парень, что говорит мне про самое безопасное место у командира, все время смеется. Но иногда его улыбку что-то искривляет.

— Вам осколок в ногу попал?

— Сам засунул (смеется).

— Нога болит?

— Ну шо, что болит, он молоденький, ему 22 года,
— вмешивается Иванович.

— 23.

— Ну, 23.


— Да, а куда ехать? Если бы людей было достаточно, то я поехал бы (в госпиталь — ред.), а так...

— Видите, как люди к этому относятся: воюют, потому что люди не хватает.


Этого парня, которому уже 23, зовут Володя, но все его называют «Кабан». Он постоянно смеется.

Владимир Сергеев «Кабан» вспоминал, как доезжал до университета на пары, а в последнюю минуту передумывал и ехал домой

Опять выбивает свет. Сидим при свечах. С дежурства приходят еще двое парней.

— А этот будет в медицинский поступать. Доктор Айболит наш.

— Вы медик?

— Да медик? (Смеется)


— Санинструктор.

— Там у парня нога болит.

— Ай, да что? Я дал ему ампулу, и пусть идет. Нога пока шо ходит, на позициях стоять может.


(Смеются все)

Олег Лисевич, санинструктор

Это Олег. У Олега смешная выстриженная челка на лбу. Олег мой земляк из Ивано-Франковской области. Это слышно по говору. Мы все при свечах говорим о том, куда делся Яценюк, кто из «Беркута» должен сидеть за Майдан, о том, изменилась армия, и конечно, о планах после войны. Здесь об этом рассуждают так, как о том, есть ли вообще жизнь после войны.

Кабан: — Вот, если еще из одного университета выгонят — подпишу контракт.

Иванович: — Я тебя не выгоню (хохочут все), из армии не выгоняют. Я тебя перевоспитаю.

«Кабан» говорит, что учиться ему скучно, хотя у всех в его семье хорошие специальности. Он вспоминает, как даже доезжал к авиационному университету на пару, и в последние секунды, когда брался за дверную ручку аудитории, передумывал и ехал домой.

«Война затягивает, надо уметь вовремя остановиться»

«Кабан»: — Здесь интереснее, здесь можно пострелять.

Иванович: — Но понимаете, война затягивает, надо это понимать, надо вовремя уметь остановиться.


В таких разговорах проходит ночь. «Кабан» отдает мне свой спальник, и под утро я от усталости засыпаю на каких сбитых на скорую руку конструкциях посреди всего этого мусора. Я засыпаю, несмотря на то, что по всем этим мусором и конструкциям снова стреляют, кто снова вступает в позиции, в рациях слышны переговоры, куда и кому время «раздавать подарки». Мне уже все равно.

Просыпаюсь от сильных обстрелов. Мы обходим позиции с Ивановичем, позывной «Байкер».

Юрий Иванович любит мотоциклы и до сих пор ездит на них

«Байкеру» 57 лет. «Байкер» он потому, что любит мотоциклы и до сих пор ездит на них. Когда-то еще прыгнул с парашютом, но уже не прыгает. Когда-то служил, потом работал на таможне, сам из Луцка. Говорит, что на западной Украине тоже присутствует «бытовой сепаратизм», потому что те, кто разворовывают Украину — «бытовые сепаратисты». Обо всем этом мы говорим под аккомпанемент телеканала «Россия-1» («вертолет появился во времена Елизаветы Первой», — рассказывает ведущий).

Внутри огромного ангара, крыша которого пробита многочисленными снарядами, среди укреплений стоит женщина-манекен, одетая в военную форму, с табличкой на груди: «Мария Енговатова». Сбоку — объявление на русском: «нижнее белье обмену и возврату не подлежит».

Ребятам, которые пришли на чай с соседней позиции, девушка Мария нравится. Только жалуются, что одели ее в старое и потрепанное. Все смеются. Я тоже смеюсь. Среди всего этого мусора, когда постоянно смотришь под ноги и прислушиваешься к каждому звуку, чтобы не сойти с ума в ангаре, наверное, нужна и Мария Енговатова.

Нам показывают, где стоит наш ДШК (крупнокалиберный пулемет), отсюда видно позиции боевиков, и мы идем назад — в «норы». «Норами» солдаты называют места, где безопаснее. Беда в том, что здесь трудно определить место, которое бы соответствовало этому слову. Поэтому я держусь за Ивановича.

Мы возвращаемся на мягкие кресла. Приходят со смены солдаты.

Иванович: — Ты чего маме не сказал, где ты? Что вы все такие дикие?

— А чего мама должна знать?

«Кабан»: — Да, а чо мама должна знать, что я, например, в Авдеевке?

— А что тут такого?

— Она думает, что я в Новгородском.


Иванович: — Представляешь, нашла у командира мой телефон мама и звонит: чего он, говорит, мне не звонит? Так заставил звонить. Должен его воспитывать, теперь каждый день звонит. Он нормальный ребенок, умный ...

Чай пьем недолго. «Кабан» и Олег «Санинструктор» в полном боевом снова выходят на позицию.

Мы за ними, но не так далеко. Слышен свист.

— Проснулись, б..дь.

(Свист, бух)

— Это по нам.

(Бах)

Снаряд пробивает крепления ангара и с потолка сыплется штукатурка, обваливаются куски кирпича. Среди ангара стоит чайник на огне.


Разговор по рации:

— Байкер психо, Байкер психо.

— Психо Байкеру плюс.

— Кабан плюс.


— Я хотел чайник взять, но тут кирпичи полетели, и на его нафик, — кричит кто-то из солдат.

Виталик, который несколько часов назад говорил, что никогда не надевает бронежилет, потому неудобно, начинает надевать бронежилет.

— Не идите туда, там стреляют по зданию, вы что, не слышите?

(Бабах — падает что-то тяжелое где-то рядом)

«Иванович, Иванович, там еще трое лежат на тротуаре»

(Крик)

— Слышите, парень кричит.

— Руслан стихи кричит им.

(Смех)

— Это Руслан?

— Руслан спит.

— Помощь, помощь!

— Что?

— Что они кричат ​​там?


— Раненый!

Мы видим, как по ангару хромает солдат, он ранен. Очень громко неподалеку стреляет ДШК.

— Иванович, Иванович, там еще есть, лежат на тротуаре.

Два бойца ведут третьего. У него осколки в ноге, лицо в саже, пекут глаза. Мы стараемся снять с него одежду, накладываем на ногу жгут. Он кричит, но спина и голова будто целы. Пока осматриваю друга, приводят другого парня. У него кровь возле глаза, и глаз не открывается. Но он говорит, что осколок прошел мимо и вроде бы с глазом все хорошо. Иванович вызывает медсестру Катю.

— Вызывает Катю...

— ...У меня каска слетела просто.

— Ах, болит.

— Настя, нужны ножницы, там «Кабан» ранен…

— «Кабан»?


Мой голос сжимается, вместо слов — писк.

Залетаю в помещение с ранеными, в руках — бинты и ножницы, а на носилках уже лежит «Кабан». Его бинтует Катя. Я хочу помочь.

— Не прикасайтесь к чужой крови! — кричит она мне.

Я смотрю на свои окровавленные руки, но Катя меня не подпускает. У него еще раны на животе от осколков, но вроде ничего серьезного.

— И *** б вашу ...

Иванович: — Кабанчик, ну как ты?

Но «Кабан» больше ничего не говорит. Мужчины помогают занести в медицинский БТР его и еще трех с легкими ранениями

Еще двое приносят уже неживого Олега. Его почти невозможно было бы узнать, если бы не челка.

Солдаты снимают с него бронежилет и накрывают тело одеялами. Из укрытия приходит ротная собака. Садится возле тела Олега и не отходит. Все молчат.

За нами приезжает капитан. Он смотрит на окровавленный бронежилет Олега. Посередине на спине разорвана осколком ткань, но плита цела. Осколок прошел где-то под боком.

— Бронежилет сохраните, чтоб потом можно было списать.

На этих словах мы все обнимаемся. Нас забирают из позиций.

Нет ничего хуже ощущения, чем когда едешь, а солдаты остаются — среди того мусора, под полуразрушенной снарядами крышей, и с этой смертью, которая всегда здесь рядом — под ногами или в небе.

Через 15 минут мы в Авдеевской больнице. Нам говорят, что «Кабана» не удалось спасти.

Позже мы узнали, что маме он позвонить в тот день так и не успел.

6 июля в Авдеевский промзоне погибли двое десантников — 23-летний Владимир Сергеев, «Кабан», из Обухова Киевской области, и 31-летний Олег Лисевич, санинструктор из Ивано-Франковской области.

Почему репортаж Hromadske.ua из промзоны Авдеевки выходит только сейчас:

После того, как авторы репортажа выехали из зоны боевых действий, они связались с командиром батальона, на позициях которого работали. Он попросил журналистов не публиковать репортаж в течение суток, пока не будут проинформированы родственники погибших и не будут изменены позиции.

Hromadske.ua выполнило эти договоренности. Утром 8 июля, когда репортаж был загружен на Youtube-канал Hromadske.ua и отправлен военным для просмотра, разгорелся скандал.

Накануне вечером свой собственный репортаж опубликовала Юлия Полухина — журналистка российской «Новой газеты», которая работала рядом с нами на этих позициях. Претензии, которые Hromadske.ua услышало в свой адрес, касались именно этого репортажа.

Пресс-центр штаба «АТО» также обвинил журналистов Hromadske.ua в том, что они представляли российскую журналистку собственной сотрудницей.

Hromadske.ua настаивает: эти обвинения не соответствуют действительности. Сейчас при участии модераторов от ОБСЕ продолжается разрешение недоразумений, которые остались нерешенными. В то же время Hromadske.ua добровольно отдало свой сюжет на экспертизу представителям Министерства обороны, Генштаба и СБУ. Экспертиза длилась две недели. Hromadske.ua учло рекомендации экспертов и публикует этот репортаж с определенными изменениями. Мы считаем, что публикация этого сюжета является первым шагом к пониманию между Министерством обороны, пресс-центром штаба АТО и Hromadske.ua.

Поделиться: