Семьи крымских татар, правозащитники, военные, студенты, школьники и пенсионеры, простые люди в общественном транспорте или на базаре — журналистка Наталья Гуменюк рассказывает их истории с начала оккупации Крыма. Ее репортажи простые и человечные, они — о горячих событиях 2014 года и тихой обыденности, в которой живут люди на полуострове в 2020-м. Прошло шесть лет, дети, родившиеся после аннексии, уже пошли в школу — это новая реальность Крыма, рассказывает Наталья Гуменюк.

Мы поговорили с автором про ее новую книгу, одиночество и настоящие голоса Крыма, а также записали фрагменты разных разделов, которые читают бывший политзаключенный Александр Кольченко, главный редактор «Украинской правды» Севгиль Мусаева и программный директор «Крымского дома» в Киеве Алим Алиев.

«Потерянный остров. Книга репортажей из оккупированного Крыма» вышла в «Издательстве Старого Льва», и ее уже можно приобрести. При покупке электронной книги вы также получаете версию и на русском языке. А 3 марта, в дни 6-й годовщины аннексии Крымского полуострова Mystetskyi Arsenal организует встречу с Натальей Гуменюк и героями ее книги.

Чем для тебя является книга, которую ты держишь в руках?

У меня в руках книга о шести годах путешествий в Крым. Это репортажи, которые я делала с первого дня аннексии. Наверное, она началась даже немного раньше, со дня так называемого «референдума» 16 марта 2014 года. С тех пор я фактически ежегодно ездила в Крым и смотрела, как там все меняется.

Для меня это все же не моя история. Это история людей, которых я встретила в Крыму, которых, мне кажется, многие не слышали в последние годы. Я следила за судьбами определенных людей и могла со стороны увидеть, как их жизнь на самом деле изменились. Мне кажется, что для меня это — попытка докричаться до других и рассказать, что увидела я.

То есть это звучащая, в первую очередь, книга?

Да, это голос. Как в предисловии написала издательница Катя Мищенко, и мне очень понравилась ее формулировка, это «голоса островитян». Я назвала книгу «Потерянный остров». Понятно, что Крым — это полуостров, но все же ментально он стал для нас островом, далекой изолированной территорией, такой же, какой для людей, живущих в Крыму, является в 2020 году и Украина.

То есть это об изоляции? Об одиночестве?

Это и об одиночестве, и о пути к нему. Очень сложно показывать эту тяжесть повседневной жизни в оккупации, я очень хотела ее передать. Вот этот тихий голос жизни в оккупации, рутину аннексии, рутину того, во что попало огромное количество людей.

Ты там чувствовала себя одинокой?

В книге рассказывается про 2014-2017 годы. Я на разных этапах чувствовала себя действительно одинокой там, а еще — постоянно виноватой. Потому что мне все время казалось, что мы здесь, в Киеве, делаем мало для крымчан, а там казалось — что я не успеваю рассказать обо всех.

С другой стороны, там очень много людей, которые мне помогали. И это такое одиночество вместе, когда мы говорим, например, с героем книги, и тебе кажется, что вот мы здесь вместе, но на самом деле мы очень одиноки в своем понимании того, что происходит и какова реальность в Крыму, и как к нему относятся другие.

А страшно было?

Журналисту работать в Крыму не столько страшно, сколько тревожно.

Меня всегда защищала уверенность, что у меня есть абсолютное объяснение для любого, что я там делаю. Я — журналист в своей стране. И я рассказываю истории людей честно, правдиво, не преувеличиваю, не умаляю. Поэтому у меня есть железная аргументация, что я здесь делаю, зачем я приехала.

Конечно, есть определенные сложности, потому что журналисты, которые работают на любой оккупированной территории, территории конфликта, особенно если рассказывают о неудобных темах, могут поставить под угрозу тех людей, с которыми говорят.

Крым — это Украина. Мы не прекратим заниматься проблематикой оккупированных территорий, но нам нужна ваша помощь. Поддержите hromadske на Спильнокоште.
Журналистка, автор книги «Потерянный остров. Книга репортажей из оккупированного Крыма» Наталья Гуменюк, Киев, 20 февраля 2020 года
Фото:

Сергей Захарченко/hromadske

Когда ты туда ездила — уже знала, что будет книга?

Первые 4-5 лет после аннексии мне казалось, что еще рано, потому что что-то все еще происходит. А где-то год назад я почувствовала, что какой-то этап пройден и его надо зафиксировать. От точки «А» — шока — мы пришли к пониманию, что произошло, и как раз последние поездки были об этом.

Чтобы закольцевать эту историю, я вернулась к тем людям, которых видела в марте 2014-го, в первые годы аннексии, и тогда мне стало понятно, что да, это уже книга. Эта история не закончена, потому что Крым оккупирован. Но история трансформации уже состоялась.

То есть этот процесс переходил из одного состояния в другое, он фактически стал содержанием этой книги?

Так мало людей, к сожалению, из-за опасности или риска, пишут о том, что происходит в Крыму. Именно поэтому, на первый взгляд, кажется, что там ничего не происходит. Даже мне.

Я приезжаю на российское 9 мая, «день защитника отечества» 23 февраля — и это те же парады. То есть уровень какой-то абсурдности может меняться: там у казака такая-то шапка, а какой самообороновец выглядит немного иначе, и еще три портрета Сталина, но, по большому счету, как будто ничего и не изменилось, мы это уже видели.

То есть адаптация к аннексии произошла. Мне кажется понятной метафорой то, что в 2020 году в школу идут дети, рожденные после аннексии. И, кстати, речь идет и о детях, рожденных в Крыму, и о тех, кто живет на материковой Украине.

Что тебя туда вело? Это были какие-то события главным образом? Или воспринимала все это как исследование?

Поскольку я не являюсь просто репортером, который ведет только тему Крыму, для меня это была плановая история — приезжать время от времени, чтобы понять, что меняется и что происходит с людьми и процессами. В одном году я хотела понять, что происходит с экономикой, в следующем — как происходит террор против мусульманского населения, потом — что значит быть украинцем в Крыму. Украинский язык, мне кажется, стал там чем-то таким, чем он был в Советском Союзе в 60-е — чем-то диссидентским.

Я по специальности — журналист-международник, который освещает чужие конфликты. И поэтому, когда конфликт произошел в Украине, на моей родной земле, у меня уже был этот ужасный опыт работы на войне. Я до этого работала в Ираке, в Египте, в Палестине, и одно дело, когда у тебя есть какая-то определенная закалка, но гораздо хуже, когда ты работаешь в своей стране. Здесь ты все равно сторона, ты точно в худшей ситуации.

Поэтому для меня было понятно, почему я должна ездить в Крым и на Донбасс. Если ты где-то уже был, то ты не можешь эту историю оставить, пока она не закончится, потому что это твой долг.

Была также наша поездка в Керчь, когда был массовый расстрел в школе. Тогда мне показалось, что было что-то в этом глубокое и символическое — это освещать. Потому ну не может такого быть, что когда происходит первый расстрел в школе в истории Украины, там нет украинского журналиста. Это означало бы, что нам всем безразлично.

Наталья Гуменюк в Крыму, март 2014 года
Фото:

Сильвер Мейкар

Ты представляла всю Украину?

Есть другие журналисты, работающие в Крыму, просто мне тогда так выпало. Определенная группа людей приехала в 2014-м, многие из них после этого не могли больше приезжать, особенно иностранные журналисты, они занялись другими делами. Крымские журналисты преимущественно все вынуждены были уехать, и уже потом начала приезжать другая группа журналистов, которые работали и рассказывали истории крымских татар. Я не знаю, сколько нас, этих людей, которые приезжали в начале аннексии и позже.

Каким был процесс сбора репортажей? Было ли это быстро и легко, или это было долго и мучительно?

На самом деле, мне было легко и быстро писать. Там есть часть материалов, которые были уже написаны, но для сайта, более информативно. А это все же художественный репортаж, ты можешь немножко больше вещей рассказать, шире, глубже, возможно, более лично. Некоторые тексты, мне кажется, существовали в моей голове, и поэтому их изложить, оказывается, не так уж и сложно.

Но это надо было все вспомнить? Ты перенеслась туда?

К счастью, у меня сохранились видеозаписи первых лет, и я имела возможность большинство вещей воспроизвести.

Говорят, что хороший репортажист иногда может даже не записывать, потому что все самое важное ты запоминаешь. Мне надо было восстановить цитаты людей, правильно и корректно передать их прямую речь. Возможно, что-то там не вспомнилось, но я до сих пор хронологически могу рассказать каждый свой день в марте 2014-го, каждый свой день в марте 2015 года, потому что это очень яркие воспоминания. Самое важное точно запомнилось.

Это больше рефлексия или ощущения? Больше рационального осознания того, что происходит, или больше просто каких-то ощущений?

Наверное, это в большей степени то, что ты чувствуешь, видишь, потому что в этом суть репортажа. Его задача — чтобы у читателя была возможность оказаться в ту самую секунду в том самом месте, где была я. Поезд ли это, который едет в Крым во время аннексии, или это рынок в Севастополе в мае 2014-го года, или это парад на 9 мая или празднование годовщины аннексии с «Ночными волками» на горе Гасфорта.

Я хочу надеяться, что она простая. Это не высокопарная книга о том, как защищать права человека, она об обычных людях.

Ты искала там героизм?

Я наоборот — не искала там героизм, хотя там героизм есть. Есть правозащитники-адвокаты, есть семьи политзаключенных, есть родственники политзаключенных, есть люди, которые помогают детям политзаключенных, есть те, кто рискует и что-то делает. И о них говорят, и о них надо говорить. Но есть студенты, пенсионеры, военные, просто какие-то люди, вот с ними труднее. Они говорят, что «мы аполитичны», их больше и с ними интересно. Мне кажется, это информация, которой не хватает больше всего. Как простые люди просто живут в оккупации.

Наталья Гуменюк общается с участниками пророссийского митинга в Севастополе, Крым, март 2014 года
Фото:

Сильвер Мейкар

Каждый раздел называется именем какой-то эмоции, это были твои личные эмоции? Или это настроение, которое ты чувствовала там?

2014-й — это «Шок», раздел, скажем, о Керчи называется «Одиночество». Нет, это в основном не мои впечатления. Я хотела показать те впечатления, которые были ключевыми для людей в тот момент.

Например, история про май 2014-го называется «Смятение», когда началась война на Донбассе, а люди в Крыму разбираются в огромном количестве новых проблем: куда поступать, где лечиться, как ездить, деньги, документы, эта аннексия будет или ее не будет, еще не Россия, но уже не Украина. И это конкретная эмоция.

Название последнего раздела — «Разочарование» — имеет несколько значений. С одной стороны, это разочарование всех: проукраинских людей, которые оказались в центре этой истории, возможно, разочарование пророссийских людей, возможно, наше разочарование.

Если твоя книга — это история об изменениях, то как, по-твоему, изменился Крым? Как изменилось отношение к Крыму здесь, у нас?

Я не росла в Советском Союзе, то есть очень мало помню Союз. Но мне кажется, что Крым как раз, в отличие от Донбасса или еще каких-то конфликтов, вернулся обратно. Даже, наверное, не потому, что Россия очень похожа на Советский Союз. Мне кажется, что это какая-то модель людей, которые помнят, что такое авторитаризм, что не надо на кухне о чем-то лишний раз рассказывать, потому что, возможно, кто-то там из соседей донесет. У тебя нет нормального сообщения с Западом, ты частично в изоляции. Украинский язык означает какое-то диссидентство, медиа такие все «ура-власть». То есть Крым откатился назад.

А с другой стороны, он частично русифицировался, что мне вообще очень сложно осознавать. Это было несколько лет назад, когда стоишь в Ялте, и какое-то радио говорит: «От Чукотки до Севастополя», как бы понимаешь, где Чукотка, а где — Севастополь, но объявления по радио говорят о таком пространстве.

Мне кажется, что Крым в сознании тех, кто не следил, что происходит, это какие-то отдельные знаки того, что там есть заключенные, репрессии. Но, говоря по-честному, это стереотип весны 2014-го. Именно поэтому я очень хотела посмотреть на это как на путешествие по годам, чтобы общее восприятие Крыма у украинцев не осталось на уровне марта 2014: «зеленые человечки», а что было после — мы уже не знаем.

Наталья на набережной в Ялте, февраль 2018 года
Фото:

Александр Назаров/hromadske

Ты будешь ездить туда?

Обратят ли на меня внимание после выхода книги? Наверное, да, а может, и нет. Поэтому, я бы так сказала: конечно, я бы хотела продолжить работать в Крыму. Будет возможность — отлично, не будет возможности — не буду.

То есть твое исследование не закончилось?

Нет, конечно, мне кажется, что я с этой историей остаюсь и буду искать другие способы рассказывать о Крыме.

А твои герои смогут увидеть книгу?

Есть несколько героев, с которыми я потеряла связь, потому что изменились украинские телефоны, у людей появились российские номера, или не все были в социальных сетях. Есть люди, которые представлялись другими именами. И я бы хотела, чтобы они нашлись. Со многими — да, я поддерживаю связь.

Книга есть и на русском, и на украинском языке в электронном формате. Поэтому у людей есть возможность ее прочитать.

В предисловии Катя Мищенко пишет, что создается впечатление, будто в Крыму время остановилось и ничего не происходит. Что должно произойти, чтобы эти часы снова заработали?

Осознать, что нельзя вести разговор с представлением о том, что Крым такой, каким был в марте 2014 года. То есть вот это и цементирует остановку во времени. Надо говорить о настоящем и о будущем. Перестать только вспоминать. Когда рассказываешь про похожих на кого-либо людей просто оказавшихся в других обстоятельствах, у тебя есть возможность сломать эту ситуацию.

Я еще хотела сказать несколько о названии книги. Есть два слова «потерянный» и «утраченный». Утратить — это когда навсегда, а потерять — не такое сильное слово. Ты мог идти по дороге и потерять ключ, кошелек, потому что был в смятении. Потерянное можно просто найти, если очень постараться.

Независимые благодаря вам

Мы работаем независимо от политиков и олигархов. Наша журналистика существует благодаря вам. Вы можете поддержать нас, а мы можем продолжить рассказывать, что на самом деле происходит.

Поделиться: