Парни бегут из оккупации в Киев, спасаясь от повесток. Иначе россия накажет их как «уклонистов»

С 1 января россия отменила весенний и осенний призывы на срочную службу. Теперь они будут проходить весь год, в частности на оккупированных территориях, хотя это военное преступление согласно Римскому статуту Международного уголовного суда.

Василий из Крыма, а Богдан — из оккупированной части Запорожской области. Парни покинули родительские дома, чтобы не попасть в российскую армию. В декабре 2025-го они пересекли белорусско-украинскую границу и приехали в Киев. И вот что они рассказали.

Василий

Оккупация началась, когда мне было девять лет. У меня родственники, к сожалению, пророссийские. Я уже тогда был под влиянием пропаганды и ожидал, что все закончится «референдумом». В девять лет, думаю, можно поверить во что угодно. Мне просто хотелось, чтобы это все кончилось. А как именно — об этом я тогда не думал.

Школа очень быстро изменилась. Об Украине вообще ничего не говорили. Эта тема стала табу. Очень быстро сменили флаги, учебные материалы, учебники. Также повесили портреты путина — он был в каждом кабинете. Были периоды, когда каждое утро в школе играл гимн россии.

Я окончил девять классов и пошел в Романовский колледж индустрии гостеприимства в Симферополе. Там было очень пророссийское руководство. Еще до полномасштабной войны был случай, когда кого-то отчислили за посты об Украине.

Я начал смотреть украинских ютуберов, стримеров, что-то более молодежное. Украинские Telegram-каналы тоже читал.

Первую повестку я получил, когда мне было 18 лет, на работе. Я работал в кафе. После этого понял, что не могу там оставаться. Будут проблемы, меня будут искать.

Я поехал в россию, чтобы меня не смогли быстро найти. Уже потом я узнал, что на следующий день в военкомате выписали мне еще одну повестку.

Сначала всем родственникам говорил разную информацию, даже что уехал в другой город, не туда, где я был на самом деле. Если вдруг придут из военкомата, чтобы они не знали, где я.

Реакция родственников была простая: «Пойди, отслужи, всего год». Но когда я говорил, что я украинец и не хочу служить в армии россии, начинался скандал. Любой разговор об Украине заканчивался скандалом. Какой-либо поддержки не было. Говорили только о том, что если не пойду служить, то не возьмут на работу и никуда не устроишься.

Я планировал к 18 годам поехать в Херсон и получить украинский паспорт. Но началась полномасштабная война, мне было 16-17, и этот план пришлось отложить.

Я часто переезжал в россии, работал дистанционно оператором поддержки в банке. В ноябре 2025-го я спросил у искусственного интеллекта, можно ли как-нибудь попасть в Украину без документов. Мне ответили, что можно через ЕС или Молдову, но самый лучший вариант — гуманитарный коридор из Беларуси.

После этого я стал искать информацию в Telegram. Нашел несколько чатов. Потом я связался с парнем, который, как и я, крымец. Он дал контакты волонтеров, которые подробно объяснили, что и как делать.

Сейчас я на Украине. Родственники об этом не знают. Я сказал только сестре. У нас с ней нормальные отношения. Она поддерживает меня, несмотря на то, что у нее пророссийская позиция.

Поскольку у меня сейчас нет документов и я не получил паспорт до 18 лет, мне нужен свидетель, который подтвердит, что я — это я. Это необходимо для оформления документов.

Это подтверждение проходит в Государственной миграционной службе Украины. Его можно сделать дистанционно через видеосвязь. И из всех возможных кандидатов для свидетеля у меня только сестра, потому что у мамы, например, сейчас нет украинского паспорта. Я не знаю, куда он делся, но его нет. А у сестры украинский паспорт есть. Она сейчас в Крыму.

Богдан

На момент начала оккупации мне было 14 лет, заканчивал 9 класс в Бердянске. Я отправился в училище. Не планировал туда поступать — просто не было вариантов. Надо было куда-то пойти, чтобы не было вопросов, почему я не учусь, почему у меня нет документов.

В колледже были отдельные занятия, где рассказывали, какая россия хорошая. Говорили, что украинская армия разрушила Мариуполь, а российская — добрая: помогала людям, разбирала завалы, возила гуманитарку. Такие занятия были каждый понедельник, и они были обязательными. Мы должны были выносить флаг россии и стоять под ним перед началом уроков.

Если просто не пришел, то могли быть вопросы. Если это повторялось, то могли вызвать полицию. Лично со мной такого не было, но были проверки телефонов у одноклассников.

Директора колледжа привезли из россии сразу после начала оккупации. А между собой мы общались, фактически все были за Украину, просто делали это скрыто.

На втором курсе меня поставили на учет в военкомате. Нас прямо с уроков забрали в больницу — психиатрическую. Там мы заполнили документы, после чего нас отпустили. Сказали, что до 2026 года я свободен, а дальше меня заберут в армию.

Отец был против. Он говорил, что могут куда-то забрать на войну, подсунуть контракт. А мама говорила: «А что поделаешь? Приходится».

Мысль выезжать появилась давно. Когда мне было 16, мой друг выехал и сказал, что это реально. Я тоже хотел, но мне еще не было 18. Ждал. А когда исполнилось 18, то закрыли границы между Беларусью и Польшей. Я думал, что все, вариантов нет. Но оказалось, что можно через пункт пропуска «Мокраны — Доманово».

Родители не планировали выезжать. У них там дом, квартира. Они боялись, что если уедут, то все просто заберут. Мама знает, что я сейчас в Киеве. Она не против. А отца уже нет, умер. Он тоже хотел выехать за мной, но не успел.

Далее планирую выехать за границу где-то на два года — пожить, поработать или поучиться, а потом вернуться в Украину.

«Пропаганда — это скрытая форма принуждения»

Эксперт ОО «Региональный центр прав человека», доктор философии по международному праву Екатерина Рашевская рассказала hromadske, что правозащитники фиксировали на оккупированных территориях такую схему: человека сначала призывают, а затем начинают давить, чтобы он подписал контракт с вооруженными силами россии.

«Должны понимать, что россия настаивает: у них якобы нет мобилизации, есть только контрактная служба. Это также влияет на общий нарратив», — говорит Рашевская.

По данным украинской разведки, в течение осени 2024-го россияне во время первого призыва в Херсонской и Запорожской областях привлекли к службе около 300 мужчин.

«В соответствии с российским законодательством, призывной возраст — от 18 до 30 лет. Мы говорим об очень большой группе людей. Часть из них на момент начала полномасштабного вторжения была детьми или подростками. То есть кому-то могло быть 14 лет», — отмечает Рашевская.

Принудительная мобилизация и принудительный призыв являются военными преступлениями в соответствии с Римским статутом.

«Пропаганда — это скрытая форма принуждения. Когда она начинается еще со школы, это говорит в пользу квалификации как военного преступления. Сами обстоятельства оккупации — страх, несвобода — создают эффект принуждения и также работают на эту квалификацию», — объясняет Екатерина Рашевская.

В частности, за уклонение от призыва россияне могут наказать: от штрафа до 110 тысяч гривен (200 тысяч рублей) до заключения на 2 года.

Материал подготовлен при поддержке Международного фонда «Возрождение». Материал представляет позицию авторов и необязательно отражает позицию Международного фонда «Возрождение».